Неточные совпадения
Материалистическая теория социальной среды в России есть своеобразное и искаженное
переживание религиозной трансцендентности, полагающей центр тяжести вне глубины
человека.
Итак, в религиозном
переживании дано — и в этом есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного
человека;
человек в себе и чрез себя обретает новый мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
«Посвящение» в мистерии, по немногим дошедшим до нас сведениям, сопровождалось такими
переживаниями, которые новой гранью отделяли
человека от его прошлого [Вот известное описание
переживаний при посвящении в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел до грани смерти, я вступил на порог Прозерпины, и, когда я прошел через все элементы, я снова возвратился назад; в полночь я видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими и низшими богами лицом к лицу и молил их в самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
Кафолическая природа догмата, в частности, обнаруживается и в том, что лишь в слове и через слово религиозное
переживание может быть первично сообщено другим
людям, благодаря чему и возможна проповедь религии, «служение слова».
Религиозное
переживание удостоверяет
человека в реальности иного, божественного мира не тем, что доказывает его существование или разными доводами убеждает в необходимости последнего, но тем, что приводит его в живую, непосредственную связь с религиозной действительностью, ему ее показывает.
Миф возникает из религиозного
переживания, почему и мифотворчество предполагает не отвлеченное напряжение мысли, но некоторый выход из себя в область бытия божественного, некое богодейство, — другими словами, миф имеет теургическое происхождение и теургическое значение [По определению В. С. Соловьева, задача «свободной теургии» — «осуществление
человеком божественных сил в самом реальном бытии природы» (Соловьев В. С. Соч.
Мысль рождается не из пустоты самопорождения, ибо
человек не Бог и ничего сотворить не может, она рефлектируется из массы
переживаний, из опыта, который есть отнюдь не свободно полагаемый, но принудительно данный объект мысли [Эту мысль С. Н. Булгаков впоследствии развил в своей работе «Трагедия философии» (1920–1921), о которой писал в предисловии: «Внутренняя тема ее — общая и с более ранними моими работами (в частности, «Свет невечерний») — о природе отношений между философией и религией, или о религиозно-интуитивных отношенях между философией и религией, или о религиозно-интуитивных основах всякого философствования.
Острое
переживание одиночества и тоски не делает
человека счастливым.
Великое утешение мне доставляло проникновение в жизнь замечательных, необыкновенных
людей,
переживание трагизма их судьбы.
Традиционные книги о духовной жизни обыкновенно дают ответ на этот вопрос в том смысле, что после
переживания греховности и недостоинства
человека наступает просветление благодатью.
Но благодать исходит от Бога, сверху, снизу же, от
человека, исходит лишь
переживание греховности и ничтожества
человека.
В глубине
человека заложена реальная вселенная, в нем живет вселенский разум, и найденная в
человеке вселенная и вселенский разум всего менее могут быть названы человеческим субъективизмом, субъективным человеческим «
переживанием».
Человек отдается во власть настроений, причудливых
переживаний, свободных от всякой нормы; после смерти Бога сам творит себе богов, из себя пытается воссоздать потерянное бытие.
«
Переживание» мы находим не только в душе
человека, но и в душе мира, в истории, в культуре.
Раскаяние и есть
переживание мучения и ужаса от несоответствия моей жизни и моих действий с воспоминаниями о жизни истинной, для которой я сотворен и от которой отпал
человек в этот мир греха и скорби.
В
переживании сильного страха
человек обыкновенно забывает о всякой высоте и склонен жить в низинах, лишь бы освободили его от ожидаемых опасностей, лишений и страданий.
Переживание сильного чувства жалости и сострадания тоже может парализовать половую страсть и заставить
человека забыть о ней.
Когда в пространстве происходит расставание с
человеком, с домом, с городом, с садом, с животным, сопровождающееся ощущением, что, может быть, никогда их больше не увидишь, то это есть
переживание смерти.
В
переживание страха не входит представление о высоте бытия, которую
человек хотел бы достигнуть, и оторванность, от которой его мучит.
Совсем не объективная справедливость Бога определяет
человека к
переживанию этих адских кошмаров и злых сновидений, а иррациональная свобода
человека, притягивающая к домирному небытию.
Переживание сильной эротической влюбленности может ослабить половую страсть и заставить забыть
человека о физиологической половой потребности.
Страх побеждается целостной, централизованной личностью, напряженным
переживанием достоинства личности, его не могут победить интеллектуальные, эмоциональные, чувственные элементы
человека.
Человек как изначальное
переживание есть творение, но не творец.
Очевидно, ему чего-то недоставало для реализации этой темы, нужна была встреча с
человеком высшего порядка, в котором высокая идея была бы гармонично слита с его личными
переживаниями.
Был, между прочим, в нашем кружке один молодой критик и публицист —
человек талантливый, с самостоятельною мыслью, с интересными
переживаниями.
Каким же образом дионисические
переживания одолевают в
человеке ощущение темноты и растерзанности мира, каким образом спасают
человека для жизни?
И это же чувство освежения, с другой стороны, нередко испытывает
человек после хорошей попойки: при жизни вялой и однообразной, лишенной ярких
переживаний, такая попойка дает душе своеобразную встряску, что-то в ней как будто разряжается, просветляется, и
человек более бодрым возвращается в свою вялую жизнь.
Но есть одно, что тесно роднит между собою все такие
переживания. Это, как уже было указано, «безумствование», «исхождение из себя», экстаз, соединенный с ощущением огромной полноты и силы жизни. А чем вызван этот экстаз — дело второстепенное. В винном ли опьянении, в безумном ли кружении радетельной пляски, в упоении ли черною скорбью трагедии, в молитвенном ли самозабвении отрешившегося от мира аскета — везде равно присутствует Дионис, везде равно несет он
человеку таинственное свое вино.
Дух есть желудок… Так вот оно что! Вот к чему сводятся все великие томления и искания духа, таинственные бездны жизни и ее потрясающие ужасы! Да ведь это, пожалуй, совсем то же самое, что у Мечникова:
человеку нужно вырезать толстую и слепую кишку, кормить его простоквашею с болгарскими бациллами, — и он станет «оптимистом». Какая пошлость! Декадент презрительно кривит губы и ополчается на защиту великих запросов и
переживаний человеческого духа.
И пускай это только миги, пускай они даже грозят
человеку разрушением или гибелью: они так прекрасны, дают
человеку такие огромные, озаряющие дух
переживания, что способны перевесить темную летаргию жизни вне этих мгновений.
Трагедию
человека, раскрываемую нам Достоевским, можно пережить и обогатиться этим
переживанием, но учить
переживанию этой трагедии как жизненному пути нельзя.
Казалось бы, что при этом качестве своем он должен был представляться товарищам загадочной натурой,
человеком скрытным, ушедшим в свои сокровенные
переживания, а выходило почему-то наоборот: все в полку, кончая молоденькими, только что произведенными подпоручиками, были убеждены, что знают его насквозь, знают гораздо лучше, чем самих себя.